Библиотека
Запятая перед союзом «как»
Выберите правильные варианты ответов. Для проверки выполненного задания нажмите кнопку «Проверить».
Постановка запятой перед союзом КАК
Запятая перед союзом КАК ставится в трех случаях:
1. Если этот союз входит в обороты, близкие по роли в предложении к вводным словам, например: КАК ПРАВИЛО, КАК ИСКЛЮЧЕНИЕ, КАК СЛЕДСТВИЕ, КАК ВСЕГДА, КАК СЕЙЧАС, КАК НАРОЧНО, КАК НАПРИМЕР, КАК ТЕПЕРЬ: Утром, как нарочно, начался дождь;
2. Если этот союз соединяет части сложноподчиненного предложения, например: Мы долго смотрели, как тлеют угли костра;
3. Если в предложении есть обстоятельство, выраженное сравнительным оборотом, который начинается с союза КАК, например: Ее голос звенел, как самый маленький колокольчик;
Обратите внимание: если предложение продолжается после оборотов с союзом КАК, то необходимо поставить еще одну запятую в конце оборота. Например: Внизу, как зеркало, блестела вода; Мы долго смотрели, как тлеют угли костра, не в силах оторваться от этого зрелища.
Не обособляются обороты с союзом КАК в пяти случаях:
1. Если оборот с союзом КАК в предложении выступает в роли обстоятельства образа действия, например: Тропинка извивалась как змея. В таких случаях оборот с КАК можно заменить наречием (ПО-ЗМЕИНОМУ) или существительным в творительном падеже (ЗМЕЕЙ). К сожалению, не всегда обстоятельства образа действия можно с полной уверенностью отличить от обстоятельств сравнения.
2. Если оборот с союзом КАК входит в состав фразеологизма, например: Во время обеда она сидела как на иголках;
3. Если оборот с союзом КАК входит в состав сказуемого и предложение без такого оборота не имеет законченного смысла, например: Она держится как хозяйка;
4. Если союз КАК стоит между подлежащим и сказуемым (без этого союза там требовалось бы поставить тире), например: Озеро как зеркало;
5. Если сравнительному обороту предшествует отрицание НЕ или частицы СОВСЕМ, СОВЕРШЕННО, ПОЧТИ, ВРОДЕ, ТОЧЬ-В-ТОЧЬ, ИМЕННО, ПРОСТО, например: Они все делают не как соседи или Волосы у нее вьются точь-в-точь как у матери;
Кроме этого, надо помнить, что слово КАК может быть частью составного союза КАК… ТАК И… или ТАК КАК, а также оборотов С ТЕХ ПОР КАК, С ТОГО ВРЕМЕНИ КАК, ПО МЕРЕ ТОГО КАК, КАК МОЖНО МЕНЬШЕ (БОЛЬШЕ) и др. В этом случае, естественно, запятая перед КАК тоже не ставится, например: Все окна как в барском доме, так и в людских отворены настежь (Салтыков-Щедрин). Он не взял с собою котлеты на завтрак и теперь жалел об этом, так как ему уже хотелось кушать (По Чехову).
Первая любовь (Тургенев)/Глава 2
| Точность | Выборочно проверено |
II [ править ]
У меня была привычка бродить каждый вечер с ружьем по нашему саду и караулить ворон. К этим осторожным, хищным и лукавым птицам я издавна чувствовал ненависть. В день, о котором зашла речь, я также отправился в сад — и, напрасно исходив все аллеи (вороны меня признали и только издали отрывисто каркали), случайно приблизился к низкому забору, отделявшему собственно наши владения от узенькой полосы сада, простиравшейся за флигельком направо и принадлежавшей к нему. Я шел потупя голову. Вдруг мне послышались голоса; я взглянул через забор — и окаменел… Мне представилось странное зрелище.
— Молодой человек, а молодой человек, — проговорил вдруг подле меня чей-то голос, — разве позволительно глядеть так на чужих барышень?
Отдохнув, я причесался, почистился и сошел вниз к чаю. Образ молодой девушки носился передо мною, сердце перестало прыгать, но как-то приятно сжималось.
Я хотел было всё рассказать ему, но удержался и только улыбнулся про себя. Ложась спать, я, сам не знаю зачем, раза три повернулся на одной ноге, напомадился, лег и всю ночь спал как убитый. Перед утром я проснулся на мгновенье, приподнял голову, посмотрел вокруг себя с восторгом — и опять заснул.
Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.
Общественное достояние Общественное достояние false false
Ложась спать я сам не знаю зачем раза три повернулся на одной ноге
Первая любовь (сборник)
© Порудоминский В. И., вступительная статья, 1986
© Волхонская Г. С., иллюстрации, 2001
© «Издательство «Детская литература», 2011
Повести о первой любви
Перечитаем, переберем в памяти повести и романы Тургенева: первая любовь неотвратимо, настойчиво врывается в жизнь человека, поворачивает его судьбу, обжигает пронесшимся рядом счастьем.
«Ася» – повесть о первой любви, и не только об Асиной первой любви. Господин Н. Н., от имени которого рассказ ведется, тоже начинает понимать, что «до сих пор… еще не летал», и потом признается, что хоть и любил других женщин, чувство, возбужденное Асей, «то жгучее, нежное, глубокое чувство, уже не повторилось».
И «Первая любовь» – не об одной только первой любви главного героя (и рассказчика), повесть не в меньшей степени – о первой, куда более трагической любви Зинаиды; и отец героя, похоже, впервые изведал подлинное, це ликом захватившее его чувство, оказавшееся роковым…
Тургенев конечно же не случайно назвал так свою повесть – «Вешние воды»: тают снега, обильно проливаются первые дожди, реки выходят из берегов, неоглядно-широко, неудержимо-мощно разбегается по всей земле большая вода, но лишь однажды в году бывает весна: жизнь обновляется, обретает силы богатырские, и так важно, так дорого в счастливую эту пору не одни восторженные приветы тому, что впереди, будущему, слать, но решительно, без оглядки, без сомнения в будущее шагнуть.
«Я был тогда молод – и будущее, это короткое, быстрое будущее, казалось мне беспредельным, – горестно подводит итоги жизни господин Н. Н. уже в повести «Ася». – Разве не может повториться то, что было, думал я, и еще лучше, еще прекраснее. » Но: «Нет. Ни на чье сердце, припавшее к моей груди, не отвечало мое сердце таким радостным и сладким замиранием! Осужденный на одиночество бессемейного бобыля, доживаю я скучные годы…»
Любовь прекрасна – и нет ничего прекраснее первой любви: она преображает человека, пробуждает все лучшее, что есть в нем, манит достижимостью близкого счастья, у человека крылья вырастают – взвейся и лети!
Но вот беда: «Крылья у меня выросли – да лететь некуда», – печально говорит Ася.
Не правда ли, история Аси и господина Н. Н. напоминает историю Татьяны и Онегина? В черновой рукописи Тургенев сильнее подчеркивал это сходство, но и в окончательном тексте, в том, который перед нами, Ася среди беседы молвит как бы неожиданно: «Я хотела бы быть Татьяной…» Ася и оказывается «другой Татьяной»: принимает господина Н. Н. за героя, за необыкновенного человека, любит и первая признается в любви, назначает свидание (а по первоначальному замыслу Тургенева, не исключено, могла и, вослед Татьяне, письмо послать) – и получает холодную отповедь.
произносит Ася пушкинские строки прямо перед тем, как говорит о желании своем быть Татьяной, и господин Н. Н. – ох уж это благоразумие! – точно не понимает, почему так важно для Аси строки эти переиначить, поправляет: «У Пушкина не так».
Но у Пушкина так, хоть Ася в известные стихи свое словцо и подставила, – у Пушкина так! Ася – натура пылкая, глубоко и тонко чувствующая, «у ней ни одно чувство не бывает вполовину», и в «неясных речах», подобно брату и господину Н. Н., она не разливается, слова ее подчас неожиданны, может быть, ею самою не всегда осознанны, но всегда идут к делу, – так и здесь. В обращении Аси к пушкинскому роману таится предчувствие развязки: она вспоминает строки из последней главы, где Татьяна отвечает Онегину на его признание; ей же, Асе, уготована участь Татьяны, слушающей (в главе четвертой) суровый урок своего избранника. И все-таки истину предчувствует, провидит Ася: после строк, ею прочитанных, – сразу, следом! – у Пушкина другие, которые господин Н. Н. мог бы поставить эпиграфом к рассказанной повести, – ответ Татьяны, ответ Аси:
Любовь прекрасна, необходима, неизбежна, счастье близко и возможно, но его нет: любовь у Тургенева обреченно несчастлива. Нет, он не проповедует заведомо несчастливую любовь, да вот жизнь, которая занимает его, побуждает браться за перо, жизнь, которую воссоздает он в своих романах и повестях, поворачивает по-своему: она не жалует писателя примерами счастья в любви, как он, писатель, счастье это себе представляет, его герои одни обманываются, не в силах найти счастье подлинное, другие упускают волшебную птицу из рук – и поделом: они ее недостойны.
Господин Н. Н., расставшись с Асей, сетует: в минуты единственного и решающего свидания ясное сознание любви в нем еще не проснулось – оно вспыхнуло, когда уже поздно было. «У счастья нет завтрашнего дня… – прозревает он. – У него есть настоящее – и то не день, а мгновенье».
Мы и рады поверить стенаниям господина Н. Н., и сострадать ему готовы, если бы он и в самом деле хотел быть счастливым, – так нет же! Он задним умом крепок, «дела давно минувших дней» вспоминая; он, правда, бросился было по следу Аси, даже «упорствовал» в розысках, но, сам признается, «не слишком долго грустил по ней» и утешился мыслью, что не был бы счастлив с «такой» женой.
Розыски не могли быть успешными, и Ася не могла стать женой Н. Н. Он, несмотря на видимость обратного, не за Асей все время тянется, не к ней, а от нее. «…Я досадовал на Асю, ее любовь меня и радовала и смущала», «…неизбежность скорого, почти мгновенного решения терзала меня…», счастье «…стало возможным… я должен был оттолкнуть его прочь», «его внезапность меня смущала» – вот что господина Н. Н. томит, по рукам и ногам связывает.
После он будет корить себя: отчего не сказал в минуту свидания слово любви, но, повторись счастливое мгновенье, сказал бы? Он шел на свидание не для того, чтобы упрекать Асю за ее чистое, самоотверженное чувство; перед свиданием в разговоре с братом Аси он не отказывался и предложение сделать, даже срок взял до вечера, но, досадуя на Асю, что от него ясного решения, действия, поступка требует, как беспощадно окончил он разговор! Слово любви он нашел потом – испуганный возможностью несчастья, но прежде бежал прочь – испуганный возможностью счастья. Счастье тоже нелегкое бремя: оно требует от человека душевных сил, сочувствия, жертв. Да и ведь было дано господину Н. Н. что-то вроде попытки возвратить счастливое мгновение – ночью, после свидания, когда узнает он от Гагина, брата Аси, что она жива, что домой вернулась. «Я чуть было не постучал в окно. Я хотел тогда же сказать Гагину, что я прошу руки его сестры. Но такое сватанье в такую пору…» – «чуть было», «хотел», «но»…
«Станем говорить о молодых девушках… – обращается к нам одна из тургеневских героинь (в повести «Переписка»). – Представьте себе такую девушку. Вот ее воспитание кончено… Она многого требует от жизни, она читает, мечтает… Она оглядывается, ждет, когда же придет тот, о ком ее душа тоскует… Наконец он является… Все – и счастье, и любовь, и мысль – все вместе с ним нахлынуло разом… Она благоговеет перед ним, стыдится своего счастья, учится, любит… Если б он был героем, он бы воспламенил ее, он бы научил ее жертвовать собою, и легки были бы ей все жертвы! Но героев в наше время нет…»
Ложась спать я сам не знаю зачем раза три повернулся на одной ноге
Собрание сочинений в двенадцати томах
Том 6. Дворянское гнездо. Накануне. Первая любовь
Весенний, светлый день клонился к вечеру; небольшие розовые тучки стояли высоко в ясном небе и, казалось, не плыли мимо, а уходили в самую глубь лазури.
Перед раскрытым окном красивого дома, в одной из крайних улиц губернского города О… (дело происходило в 1842 году), сидели две женщины — одна лет пятидесяти, другая уже старушка, семидесяти лет.
Марья Дмитриевна в молодости пользовалась репутацией миленькой блондинки; и в пятьдесят лет черты ее не были лишены приятности, хотя немного распухли и сплылись. Она была более чувствительна, нежели добра, и до зрелых лет сохранила институтские замашки; она избаловала себя, легко раздражалась и даже плакала, когда нарушались ее привычки; зато она была очень ласкова и любезна, когда все ее желания исполнялись и никто ей не прекословил. Дом ее принадлежал к числу приятнейших в городе. Состояние у ней было весьма хорошее, не столько наследственное, сколько благоприобретенное мужем. Обе дочери жили с нею; сын воспитывался в одном из лучших казенных заведений в Петербурге.
Старушка, сидевшая с Марьей Дмитриевной под окошком, была та самая тетка, сестра ее отца, с которою она провела некогда несколько уединенных лет в Покровском. Звали ее Марфой Тимофеевной Пестовой. Она слыла чудачкой, нрав имела независимый, говорила всем правду в глаза и при самых скудных средствах держалась так, как будто за ней водились тысячи. Она терпеть не могла покойного Калитина и, как только ее племянница вышла за него замуж, удалилась в свою деревушку, где прожила целых десять лет у мужика в курной избе. Марья Дмитриевна ее побаивалась. Черноволосая и быстроглазая даже в старости, маленькая, востроносая, Марфа Тимофеевна ходила живо, держалась прямо и говорила скоро и внятно, тонким и звучным голоском. Она постоянно носила белый чепец и белую кофту.
— О чем ты это? — спросила она вдруг Марью Дмитриевну. — О чем вздыхаешь, мать моя?
— Так, — промолвила та. — Какие чудесные облака!
— Так тебе их жалко, что ли? Марья Дмитриевна ничего не отвечала.
— Что это Гедеоновский нейдет? — проговорила Марфа Тимофеевна, проворно шевеля спицами (она вязала
большой шерстяной шарф). — Он бы повздыхал вместе с тобою, — не то соврал бы что-нибудь.
— Как вы всегда строго о нем отзываетесь! Сергей Петрович; — почтенный человек.
— Почтенный! — повторила с укоризной старушка.
— И как он покойному мужу был предан! — проговорила Марья Дмитриевна, — до сих пор вспомнить о нем равнодушно не может.
— Еще бы! тот его за уши из грязи вытащил, — проворчала Марфа Тимофеевна, и спицы еще быстрее заходили в ее руках.
— Глядит таким смиренником, — начала она снова, — голова вся седая, а что рот раскроет, то солжет или насплетничает. А еще статский советник! Ну, и то сказать: попович!
— Кто же без греха, тетушка? Эта слабость в нем есть, конечно. Сергей Петрович воспитания, конечно, не получил, по-французски не говорит; но он, воля ваша, приятный человек.
— Да, он ручки у тебя всё лижет. По-французски не говорит, — эка беда! Я сама не сильна во французском «диалехте». Лучше бы он ни по-каковски не говорил: не лгал бы. Да вот он, кстати, легок на помине, — прибавила Марфа Тимофеевна, глянув на улицу. — Вон он шагает, твой приятный человек. Экой длинный, словно аист!
Марья Дмитриевна поправила свои локоны. Марфа Тимофеевна с усмешкой посмотрела на нее.
— Что это у тебя, никак седой волос, мать моя? Ты побрани свою Палашку. Чего она смотрит?
— Уж вы, тетушка, всегда… — пробормотала с досадой Марья Дмитриевна и застучала пальцами по ручке кресел.
— Сергей Петрович Гедеоновский! — пропищал краснощекий казачок, выскочив из-за двери.
Вошел человек высокого роста, в опрятном сюртуке, коротеньких панталонах, серых замшевых перчатках и двух галстуках — одном черном, сверху, другом белом, снизу. Всё в нем дышало приличием и пристойностью, начиная с благообразного лица и гладко причесанных висков до сапогов без каблуков и без скрыпу. Он поклонился сперва хозяйке дома, потом Марфе Тимофеевне и, медленно стащив перчатки, подошел к ручке Марьи Дмитриевны. Поцеловав ее почтительно и два раза сряду, он сел не торопясь в кресла и с улыбкой, потирая самые, кончики пальцев, проговорил:
— А Елизавета Михайловна здоровы?
— Да, — отвечала Марья Дмитриевна, — она в саду.
— И Елена Михайловна?
— Леночка в саду тоже. — Нет ли чего новенького?
— Как не быть-с, как не быть-с, — возразил гость, медленно моргая и вытягивая губы. — Гм. да вот пожалуйте, есть новость, и преудивительная: Лаврецкий Федор Иваныч приехал.
— Федя! — воскликнула Марфа Тимофеевна. — Да ты, полно, не сочиняешь ли, отец мой?
— Никак нет-с, я их самолично видел.
— Ну, это еще не доказательство.
— Очень поздоровели, — продолжал Гедеоновский, показывая вид, будто не слышал замечания Марфы Тимофеевны, — в плечах еще шире стали, и румянец во всю щеку.
— Поздоровел, — произнесла с расстановкой Марья Дмитриевна, — кажется, с чего бы ему здороветь?
— Да-с, — возразил Гедеоновский, — другой на его месте и в свет-то показаться посовестился бы.
— Это отчего? — перебила Марья Тимофеевна, — это что за вздор? Человек возвратился на родину — куда ж ему деться прикажете? И благо он в чем виноват был!
— Муж всегда виноват, сударыня, осмелюсь вам доложить, когда жена нехорошо ведет себя.
— Это ты, батюшка, оттого говоришь, что сам женат не был.
Гедеоновский принужденно улыбнулся.
— Позвольте полюбопытствовать, — спросил он после небольшого молчания, — кому назначается этот миленький шарф?
Марфа Тимофеевна быстро взглянула на него.
— А тому назначается, — возразила она, — кто ни когда не сплетничает, не хитрит и не сочиняет, если только есть на свете такой человек. Федю я знаю хорошо; он только тем и виноват, что баловал жену. Ну, да и женился он по любви, а из этих из любовных свадеб ничего путного никогда не выходит, — прибавила старушка, косвенно взглянув на Марью Дмитриевну и вставая. — А ты теперь, мой батюшка, на ком угодно зубки точи хоть на мне; я уйду, мешать не буду. И Марфа Тимофеевна удалилась.
Ложась спать я сам не знаю зачем раза три повернулся на одной ноге
Посвящено П. В. Анненкову
Гости давно разъехались. Часы пробили половину первого. В комнате остались только хозяин, да Сергей Николаевич, да Владимир Петрович.
Хозяин позвонил и велел принять остатки ужина.
– Итак, это дело решенное, – промолвил он, глубже усаживаясь в кресло и закурив сигару, – каждый из нас обязан рассказать историю своей первой любви. За вами очередь, Сергей Николаевич.
Сергей Николаевич, кругленький человек с пухленьким белокурым лицом, посмотрел сперва на хозяина, потом поднял глаза к потолку.
– У меня не было первой любви, – сказал он, наконец, – я прямо начал со второй.
– Очень просто. Мне было восемнадцать лет, когда я первый раз приволокнулся за одной весьма миленькой барышней; но я ухаживал за ней так, как будто дело это было мне не внове: точно так, как я ухаживал потом за другими. Собственно говоря, в первый и последний раз я влюбился лет шести в свою няню; но этому очень давно. Подробности наших отношений изгладились из моей памяти, да если б я их и помнил, кого это может интересовать?
– Так как же быть? – начал хозяин. – В моей первой любви тоже не много занимательного: я ни в кого не влюблялся до знакомства с Анной Ивановной, моей теперешней женой, – и все у нас шло как по маслу: отцы нас сосватали, мы очень скоро полюбились друг другу и вступили в брак не мешкая. Моя сказка двумя словами сказывается. Я, господа, признаюсь, поднимая вопрос о первой любви, – надеялся на вас, не скажу старых, но и не молодых холостяков. Разве вы нас чем-нибудь потешите, Владимир Петрович?
– Моя первая любовь принадлежит действительно к числу не совсем обыкновенных, – ответил с небольшой запинкой Владимир Петрович, человек лет сорока, черноволосый, с проседью.
– А! – промолвили хозяин и Сергей Николаевич в один голос. – Тем лучше… Рассказывайте.
– Извольте… или нет: рассказывать я не стану; я не мастер рассказывать: выходит сухо и коротко или пространно и фальшиво; а если позволите, я запишу все, что вспомню, в тетрадку – и прочту вам.
Приятели сперва не согласились, но Владимир Петрович настоял на своем. Через две недели они опять сошлись, и Владимир Петрович сдержал свое обещание.
Вот что стояло в его тетрадке:
Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происходило летом 1833 года.
Я жил в Москве у моих родителей. Они нанимали дачу около Калужской заставы, против Нескучного. Я готовился в университет, но работал очень мало и не торопясь.
Никто не стеснял моей свободы. Я делал, что хотел, особенно с тех пор, как я расстался с последним моим гувернером-французом, который никак не мог привыкнуть к мысли, что он упал «как бомба» (comme une bombe) в Россию, и с ожесточенным выражением на лице по целым дням валялся на постели. Отец обходился со мной равнодушно-ласково; матушка почти не обращала на меня внимания, хотя у ней, кроме меня, не было детей: другие заботы ее поглощали. Мой отец, человек еще молодой и очень красивый, женился на ней по расчету; она была старше его десятью годами. Матушка моя вела печальную жизнь: беспрестанно волновалась, ревновала, сердилась – но не в присутствии отца; она очень его боялась, а он держался строго, холодно, отдаленно… Я не видал человека более изысканно спокойного, самоуверенного и самовластного.
У меня была верховая лошадка, я сам ее седлал и уезжал один куда-нибудь подальше, пускался вскачь и воображал себя рыцарем на турнире – как весело дул мне в уши ветер! – или, обратив лицо к небу, принимал его сияющий свет и лазурь в разверстую душу.
Помнится, в то время образ женщины, призрак женской любви почти никогда не возникал определенными очертаниями в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощущал, таилось полусознанное, стыдливое предчувствие чего-то нового, несказанно сладкого, женского…
Это предчувствие, это ожидание проникло весь мой состав: я дышал им, оно катилось по моим жилам в каждой капле крови… ему было суждено скоро сбыться.
Дача наша состояла из деревянного барского дома с колоннами и двух низеньких флигельков; во флигеле налево помещалась крохотная фабрика дешевых обоев… Я не раз хаживал туда смотреть, как десяток худых и взъерошенных мальчишек в засаленных халатах и с испитыми лицами то и дело вскакивали на деревянные рычаги, нажимавшие четырехугольные обрубки пресса, и таким образом тяжестью своих тщедушных тел вытискивали пестрые узоры обоев. Флигелек направо стоял пустой и отдавался внаймы. В один день – недели три спустя после девятого мая – ставни в окнах этого флигелька открылись, показались в них женские лица – какое-то семейство в нем поселилось. Помнится, в тот же день за обедом матушка осведомилась у дворецкого о том, кто были наши новые соседи, и, услыхав фамилию княгини Засекиной, сперва промолвила не без некоторого уважения: «А! княгиня… – а потом прибавила: – Должно быть, бедная какая-нибудь».
– На трех извозчиках приехали-с, – заметил, почтительно подавая блюдо, дворецкий, – своего экипажа не имеют-с, и мебель самая пустая.
– Да, – возразила матушка, – а все-таки лучше.
Отец холодно взглянул на нее: она умолкла.
Действительно, княгиня Засекина не могла быть богатой женщиной: нанятый ею флигелек был так ветх, и мал, и низок, что люди, хотя несколько зажиточные, не согласились бы поселиться в нем. Впрочем, я тогда пропустил это все мимо ушей. Княжеский титул на меня мало действовал: я недавно прочел «Разбойников» Шиллера.
У меня была привычка бродить каждый вечер с ружьем по нашему саду и караулить ворон. К этим осторожным, хищным и лукавым птицам я издавна чувствовал ненависть. В день, о котором зашла речь, я также отправился в сад – и, напрасно исходив все аллеи (вороны меня признали и только издали отрывисто каркали), случайно приблизился к низкому забору, отделявшему собственно наши владения от узенькой полосы сада, простиравшейся за флигельком направо и принадлежавшей к нему. Я шел потупя голову. Вдруг мне послышались голоса; я взглянул через забор – и окаменел… Мне представилось странное зрелище.